ПРИГОВОР, СРОК ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Разумеется, через какое-то время он вновь перезвонил — но трубку уже не брали. Наивно полагая (и в то же время прекрасно осознавая свою наивность), что с «Новым Робинзоном» его сможет соединить новый звонок с незнакомого номера, Гаршин разбил витрину в салоне сотовой связи, вывалил на пол телефоны, смартфоны, айфоны, айпады, и звонил в течении получаса с каждого гаджета. Сначала его встречали длинные гудки, а потом вообще зазвучали щелчки, и наступила шелестящая тишина. Не зная, что делать, Алексей бессмысленно пошел куда-то по улице с кучей телефонов в карманах и в руках, роняя их по дороге. Метров через тридцать он остановился, ужаснувшись странному непониманию несоответствия времени со свой стороны и времени со стороны Родиона Максимовича, которое он только сейчас осознал. Что происходит? Родион Максимович просил Катю сообщить охране, чтобы та «его не пускала», потому что «он может попытаться войти». То есть старик что, серьезно считал, что Гаршин позвонил в компанию ровно через двадцать минут после подписания договора? Что он спустился со второго этажа, на котором находится офис «Нового Робинзона», на первый этаж, выпил кофе в автомате, вышел на улицу, нашел своею машину — и сразу позвонил? Что за бред!

Двадцать минут.

Гаршин посмотрел на экран телефона в своей руке. Потом швырнул мобильник на землю, схватил наручные механические часы с витрины какого-то магазина. Часы шли. Гаршин смотрел на бегущую секундную стрелку. Шестьдесят тихих рывков и остановок. Бегущий, на привязи, человечек. Вот еще один круг… Так что же, двадцать таких кругов – и все?

Ну как такое вообще может быть!?

Выходит, ты прожил в этом долбанном безлюдном мире две полных недели, четырнадцать дней, то есть… сколько часов? (Гаршин подсчитал на электронном калькуляторе). Двести тридцать три часа… Значит: пять тысяч двадцать восемь минут.

А тебе говорят: прошло всего ДВАДЦАТЬ МИНУТ!?

Время! У тебя что, крыша поехала?

Или… все этот «Робинзон»? Это они, да, они.

А может, ему вкололи какой-то наркотик, для какого-то чудовищного эксперимента?

И теперь у тебя бред, наркотический трип…

Сам не понимая, зачем, но ничего другого ему не приходило в голову. Гаршин влез в первую попавшуюся машину и поехал в офис компании. В центре он оказался быстро — пробок-то нет. Вот она, табличка «Новый Робинзон», висит на входе среди прочих других. Тогда шел дождь, сегодня жара. Дверь с магнитным замком закрыта, и Гаршин зачем-то стал звонить в домофон, словно надеясь на чудо. Наконец, прикинув расстояние, он подогнал к входу чей-то джип, по машине взобрался на козырек, через форточку открыл окно на втором этаже и влез в помещение. Удивительно, но попал он прямо туда, куда хотел — в офис «Нового Робинзона». Здесь было все, как тогда: маленькое, тесное помещение, компьютеры, сканер, стопки глянцевых журналов. На стене висит большой плакат, на котором, среди пальм изображен улыбающийся бородатый мужчина в звериной шкуре и рваных джинсах. На плакате надпись: «Исключительно для вас — исключаем все, что мешает вашему отдыху». Вон там, в углу, возле двери в соседнюю комнату, сидела в тот день Катя в наушниках и, закрыв глаза, слушала музыку. А здесь, в этом кресле, сидел Родион Максимович и с усталой полуулыбкой взглянул на него, когда он вошел, весь мокрый от дождя.

«Там что, ливень?»

На секунду Гаршину показалось, что вот-вот, прямо сейчас, перед ним вспыхнут, как в Мавзолее, призраки Родиона Максимовича и Кати. Но этого не случилось.

Гаршин сел в кресло Родиона Максимовича, покрутился на нем, посмотрел на стоящий рядом на столе стационарный телефон. Возле телефона лежала визитная карточка. Гаршин взял ее в руки. Прочел:

«Родион Максимович Беличенко, старший менеджер…».

На обратной стороне визитки шариковой ручкой был размашисто написан номер мобильного. Поколебавшись секунду, Гаршин набрал цифры прямо со стационарного телефона.

Было уже начало четвертого.

Тишина, сухо щелкнув, перешла в длинные гудки.

— Да. Слушаю.

Это был голос Родиона Максимовича.

Еще не веря в удачу, Гаршин сглотнул и спокойно, твердо заговорил.

— Здравствуйте, Родион Максимович. У меня к вам большая просьба. Выслушайте, пожалуйста, меня до конца и не отключайтесь. Это очень важно.

— Да, конечно.

— Меня зовут Алексей Гаршин…

— Ах, это опять вы. Я же вам только что объяснил, Алексей Вячеславович, что ваше недомогание пройдет…

— Послушайте, я просто прошу выслушать. Вы-слу-шать! Позвольте мне сказать!

— Бог ты мой, ну не кричите же так, — поморщился Родион Максимович. — Если вы так настойчивы, Алексей Вячеславович, пожалуйста, слушаю…— Гаршин услышал в трубке обреченный вздох. — Только прошу, недолго. У нас сегодня много работы.

— Обещаю, Родион Максимович. Недолго. Недолго, да. Дело вот в чем. Я честный, вменяемый, законопослушный гражданин своей страны. Я купил в вашей компании тур по системе «Все исключено». Поверьте, я очень доволен отдыхом, никаких претензий у меня к вам нет. «Новый Робинзон» действительно первоклассная компания и исполняет все пожелания клиента. Но... На следующий день после окончания отпуска произошло какое-то чудовищное недоразумение. Мир, прежний мир, с людьми, со всем живым, тот, который был исключен — он не вернулся. Поймите, не то, чтобы меня это сильно расстроило, нет… Я вам уже говорил. Но это — нарушение. Нарушение договора, понимаете? Юридическое нарушение. Моих прав, в конце концов! Нет, в суд на вас я подавать не буду, вы не думайте. Зачем, всякое же бывает. Я просто хочу информировать, чтобы вы приняли меры. Возможно, в программе организации туров вашей компании произошел какой-то сбой. То есть ваша система показывает, что со времени начала моего отпуска прошло всего двадцать минут… ну, сейчас, может и уже и больше, не знаю… А я-то знаю, что на самом-то деле прошло две недели. Две! Именно — две. Проверьте, пожалуйста, вызовите мастера, исправьте ошибку. Ну что я вас, учить буду, Родион Максимович? Хотя бы, сообщите, сколько продлится ремонт. Да, и включите, пожалуйста, телефон моей компании, мне нужно позвонить, что я задерживаюсь не по своей вине…

Гаршин сбился с дыхания и на несколько секунд замолчал. Родион Максимович тоже молчал.

— Да… Родион Максимович, — продолжил Гаршин, — я понимаю, вы считаете, будто у меня сейчас, как написано в договоре, какое-то недомогание, или там, галлюцинации. Поверьте — это не так. Я совершенно здоровый человек. Совершенно! Да я вам докажу! Хотите? Вы знаете, где я сейчас сижу?

После паузы, в которой Гаршину почудилась снисходительная ухмылка, Родион Максимович с легким оттенком сожаления произнес:

— Нет, не знаю. И где же вы сидите?

— В вашем кабинете, на вашем месте, в вашем кресле, Родион Максимович!

— Правда?

— Именно! — закричал Гаршин. — И звоню я сейчас на ваш мобильный с вашего же рабочего стационарного телефона. Вот какой номер в вашем мобильном сейчас отразился? Какой, а?

— Да никакой, — со вздохом ответил Родион Максимович.

— Как это — никакой?

— В моем телефоне никакой номер сейчас не отражается, что говорит о том, что абонент хочет оставаться невидимым. Послушайте, Алексей Вячеславович….

— Нет, это вы послушайте! Я сижу за вашим столом — Гаршин дернул ящик письменного стола и выхватил из него первое, что схватила рука. Это был фотопортрет светловолосой девушки лет двадцати в рамке, с надписью: «Я тебя люблю, папуля! Даша Беличенко» Девушка неуловимо походила на Родиона Максимовича.

— Алексей Вячеславович, уверяю вас, не можете вы сидеть в моем кресле за моим столом, потому сейчас за ним сижу я.

— Ага, — сказал, Гаршин, — Ага. Вы говорите, я, значит, не в вашем кабинете? Намекаете, что я не в своем уме, что ли? А то, что я сейчас открыл ящик вашего стола и достал из него портрет вашей дочери Даши? Что на это скажете?

— Ох, Алексей Вячеславович. Как же вам объяснить… Вы сейчас находитесь в таком нервно возбужденном состоянии, что способны извлекать из памяти картинки мельчайших оттенков мира, который зафиксировался в вашей памяти. Да, у меня действительно в столе лежит портрет моей дочери Даши. И что? Возможно, когда мы с вами беседовали, ящик был приоткрыт, и вы подсознательно запомнили его содержимое. А сейчас, во время галлюциногенного приступа, эта картинка всплыла в вашей памяти. Вот и все объяснение. Пожалуйста, успокойтесь, поезжайте домой…

— Домой? Да что вы меня, как умалишенного уговариваете? Сколько можно повторять: я здоров! Здоров! Да я вот сейчас этот портрет…— Гаршин швырнул фотографию на пол, стекло лопнуло. Он нагнулся и стукнул по стеклу кулаком.

— Слышите? — возбужденно говорил Гаршин, — я разбил его, он раскололся, ваш портрет дочки. Вот, у меня даже палец порезался. Кровь идет, кровь!

— М-да… похоже, у вас обострение, — с печальным сожалением сказал Родион Максимович. — Обратитесь к врачу. Покажите ему договор, врач примет меры.

— Значит, так, Родион Максимович, или как там вас там на самом деле… — глухо, с закипающей яростью, начал Гаршин, — Если вы немедленно не примете меры по моему возвращению из этого идиотского тура, то я подам на вашу компанию, и на вас лично, в суд. Вы этого хотите, черт возьми? Вы что там, за дурака меня держите? С ума все посходили? Это вас лечить надо, кретины!

— А теперь внимательно выслушайте меня, Алексей Вячеславович, — спокойно, но твердо сказал Родион Максимович. — И не перебивайте, я вас не перебивал и внимательно слушал. Так вот. Запомните четко: никаких двух недель нет. Они существуют в вашем нездоровом воображении. Это плод вашей галлюцинации, Алексей Вячеславович. Повторяю, последний раз. С момента вашего выхода из нашего кабинета прошло уже…— Родион Максимович взглянул на часы, — немногим больше двадцати минут. Не верите? Ваше дело. Разумеется, можете жаловаться и подавать на «Новый Робинзон» в суд. В любую инстанцию. Но только после возвращения из отпуска. Перечитайте еще раз внимательно условия: действие тура начинается с момента проставления вашей подписи под договором и заканчивается ровно через две недели. Прерывать отдых по собственной прихоти — кроме форс-мажорных обстоятельств — вы не имеете права. Вы и звонить сюда, в общем-то, права не имели — просто мы снисходительны к капризам клиентам и не всегда отключаем связь. Но сейчас, простите, мы не будем решать ваши проблемы — к тому же, еще и надуманные. Да вам, поверьте, это и не выгодно. Вы же не хотите, чтобы наши адвокаты вас разорили? Поэтому не советую вам сюда больше звонить, как и искать встречи с нами. Настоятельно не рекомендую. Для вашего же блага, Алексей Вячеславович. А когда пройдут оговоренные соглашением две недели отдыха — вот тогда милости просим в гости. Тогда и расскажете обо всех неприятностях, если они с вами случатся. Но уверяю, никаких проблем не будет. Так что, пожалуйста, следуйте пунктам договора, спокойно езжайте домой, примите успокоительные средства, отоспитесь, и завтра утром вылетайте в Санкт-Петербург, а потом езжайте в Финляндию на свой остров. Кстати, может быть, завтра утром ваше недомогание уже и пройдет. Всего вам самого доброго, Алексей Вячеславович. До скорой встречи через две недели!

Родион Максимович положил трубку. Раздался щелчок, и наступила полная тишина.

Гаршина словно оглушило. Он, кажется, даже стал хуже слышать. Просидев в каком-то коматозном состоянии в кресле Родиона Максимовича несколько секунд, Алексей, наконец, очнулся. Из порезанного осколком стекла пальца по-прежнему текла кровь. Он обернул рану салфеткой. Включил стоящий на столе компьютер. Полистал зачем-то списки туристов, отправленных «Новым Робинзоном» в путешествие по системе «Все исключено». Нашел себя в списке под каким-то номером. Глаза и мозг почему-то отказывались воспринимать цифры, любые. Но нужно было пересилить себя. Это было очень важно — узнать. В списке программ Гаршин нажал на «Стандартные». Отыскал «Калькулятор». Вспомнил, сколько минут в дне, сколько часов. На всякий случай уточнил в поисковой системе. Затем ввел данные в калькулятор. Нажал.

1 минута = 60 секунд

1 час = 60 минут = 3600 секунд

1 сутки = 24 часа = 1440 минут = 86 400 секунд

1 неделя = 7 суток = 168 часов = 10 080 минут = 604 800 секунд

 1 год = 365 суток = 8760 часов = 525 600 минут = 31 536 000 секунд

 

Вставил данные в окошко калькулятора. Посчитал, сколько минут в двух неделях. Затем разделил это число на 20. Получилось 1008. Умножил на число минут в неделе. Разделил на 60. Потом разделил на 24. Потом — на 365.

Нажал.

Возникла цифра: 38, 66301369801

Что?

38 лет

????

38…

Прописью: тридцать восемь лет. Почти сорок. Тридцать восемь.

Значит…       

 

Гаршин поднялся с кресла и вышел из кабинета в коридор. Горело лицо, пылали уши. Болели глаза. Голова была тяжелой, ломило затылок. Боковым зрением он заметил кулер с холодной водой, в которой время от времени пузырился и поднимался вверх воздух. Гаршин набрал воду в пластиковый стакан, поднес ко рту, но не стал пить. Резко плеснул себе в лицо, остальное вылил на голову. Потекло за шею, на грудь. Неприятно, но в общем... Как-то мало. Банальный способ прийти в себя, конечно.

Гаршин схватил девятнадцатилитровую бутыль с водой, которая стояла рядом с кулером, сорвал с нее крышку, словно штангу, взвалил на грудь, потом опустился на пол и вылил воду себе на голову. Вот теперь он был полностью мокрый.

 Сидел на полу — и представлял. Как в кинотеатре. Чуть снисходительный, и в тоже время бесстрастный, похожий на голос Левитана, голос говорит:

— Алексей Гаршин. Алешка. Леха. Леш. Сейчас тебе сколько? Тридцать три года. Прекрасный возраст. Ты еще молод, конечно. Но ты, старичок, приговорен. Ты будешь еще почти сорок лет ходить по земле. По пустой земле. Тридцать восемь лет. Один. И только когда тебе исполнится семьдесят один год, тебя выпустят.

Вернее — тебя впустят, к людям.

В семьдесят один год.

Как раз пройдет две недели. Всего две.

Длиною в тридцать восемь лет, твоей, Леша, жизни.

 

                                               * * *

 

Мне показалось, я услышала стук

В окно. Чьи-то пальцы стучали по мокрому стеклу.

Но это был дождь, барабанящий как человек.

А за окном — влажная, бесконечная темнота,

Добрая и прекрасная, как мама,

На которую я смотрела, еще не родившись.

Этот странный, родной такой космос,

Окружающий меня, словно я в лодке

Плыву посреди хорошего теплого моря.

Плыву и плыву, мне четырнадцать лет.

Как же много и мало, как бесконечно навечно!

Боже, если ты есть — а Ты есть — сохрани меня навсегда.

Твою, родную, сидящую сейчас на подоконнике,

Смотрящую в дождливую ночь за окном.

Я верю, что полюблю мальчика—птицу,

Летающего сейчас за окном. Мокрого, странного, сильного.

С блистающими глазами.

Он возьмет меня за руку, и мы полетим.

Я верю в летающего человека. Земля ведь летает.

Вера в летающий мир убаюкивает, словно волны под лодкой.

Я слезаю с подоконника, забираюсь в кровать.

Она теплая, будто ждала меня.

Я закрываю глаза и слышу стук.

Мой мальчик стучит в окно.

Он продрог, у него вымокли крылья.

 

 

ВСЕ СНАЧАЛА

Солнца не было. Сквозь приоткрытое окно было слышно, как мягко шелестит дождь. Серая, свежая, блестящая погода. Тишина, прохлада.

Дождь шел всю ночь. Видимо, он потушил пожар.

Странно. Еще какой-то месяц назад — в той жизни, той — ты и представить себе не мог, что способен совершить такое. Вчера ты поджег офис компании «Новый Робинзон». Устроил настоящий пожар. Слил топливо из бензобаков нескольких машин, облил все и поджег. За твоей спиной ярко пылало и взрывалось, когда ты с гордой осанкой уходил от дома по улице — как в американском боевике.

Гаршин не помнил, сколько прошло времени после его последнего разговора с Родионом Максимовичем.

Сколько уже прошло? Десять, двадцать дней? Месяц? Больше?

По сути, тебе вынесли приговор. Его озвучил верховный судья Родион Максимович: тридцать восемь лет лишения… свободы?

Свободы тебя как раз не лишили. Чего — тогда?

Людей.

Тридцать восемь лет без вас. Вообще без живых существ.

            Ну да, это не тюрьма. И не лагерь. Но срок-то есть. Реальный. Территория зоны — вся планета Земля. Не сбежишь, даже не пытайся. Ну, перелезешь, допустим, через забор, проломишь ворота, вырвешься наружу раньше срока. А дальше что — нырять в космос?

Вот сейчас, именно почему-то в эту минуту Гаршин вспомнил стихотворение, которое совсем недавно тихо звучало в его сознании.

Откуда эти слова? Про дождь, летающего мальчика, про стук в окно? Гаршин схватил лист бумаги и принялся лихорадочно записывать строчки, каким-то глубинным животным чувством понимая, что от того, вспомнит ли он стихотворение целиком, зависит нечто очень важное в его жизни. Вдруг что-то внутри его вздрогнуло, споткнулось, и Алексей с ужасом осознал, что забыл слова.

Оставив недописанным предложение: «За окном, влажная, бесконечная…» он медленно сполз на ковер. Из глаз текли слезы. Тихие, легкие, такие же, как дождь за окном. Давно ли ты плакал, человек? Он не мог вспомнить. Слезы теплые, соленые. Он забыл. Забыл что-то жутко важное, что могло бы ему помочь…

— Сволочь, вспоминайся! — рыдая, выкрикнул Гаршин, и в отчаянии ударил кулаком по ковру.

Сколько дней ты не брился? Да и мылся изредка. И одежду, в общем-то, почти не меняешь. Ешь от случая к случаю. Хотя и досыта — всего-то вокруг навалом. Но аппетита почти нет. Зайдя в ресторан, кафе, или в какую-либо уличную забегаловку, ты выгребал все, что находил, часто ел просто руками. Тебя не отпускало желание что-то, наконец, сделать со своим положением: куда-то сорваться, уехать.

Но куда? Возможно, там, в тысяче, в ста тысячах километров отсюда — кипит полная людей жизнь. И ты об этом не знаешь. Но в то же время, ты ведь понимаешь, что наверняка это обман, бессмысленность. Иллюзия. Как и призраки тех часовых.

 

В один из дней, когда уже началась осень, движимый смутным чувством найти хоть что-то в себе — может, какой-то маленький ларчик, в глубине которого, как ему казалось, хранилось нечто очень важное, спрятанное давным-давно — Гаршин добрался до воинской части, в которой когда-то служил. Часть находилась в Подмосковье, возле города Одинцово, неподалеку от хвойного леса, и была заброшена, пустынна, как и все вокруг.

Гаршин перелез через забор возле КПП, прошелся не спеша по плацу,  поднялся на второй этаж и очутился в казарме, в которой провел два года. Странное дело — только сейчас он заметил, что пыли вокруг нет. Да, мятые солдатские одеяла лежали на матрасах, повторяя формы исчезнувших человеческих тел, но выглядело все так, словно отключение случилось совсем недавно, вчера. Гаршин провел рукой по верхней панели шкафа с шинелями — палец оказался чистый, будто шкаф тщательно протирали тряпкой всего минуту назад. Даже влага от тряпки осталась. Что? Нет, показалось…

Сухо и мертво.

Гаршин в задумчивости провел пальцем по своему подбородку, по шее, по волосам, посмотрел на руки.

Только сейчас он увидел и понял, что на нем, на его теле — даже если он и не мылся — не скапливалась грязь, не чесались волосы, кожа. Он будто был вымыт, вытерт и продезинфицирован раз и навсегда, начиная со дня отключения.

Почему-то Гаршина это не особенно удивило, и он сразу забыл об этом. Как забывается во сне приснившийся абсурд. Потому что ты понимаешь, что существует что-то более важное.

Перед рядами коек стояли табуреты, на которых покоилось, будто надгробия, аккуратно сложенные солдатские брюки и куртки, а сверху ремни и пилотки. Форма нынешних солдат оказалась точно такой же, как и во время его службы. Гаршин взглянул на койку, перед которой стоял — и вздрогнул: неужели это его кровать? Может, и ошибся, конечно. Тогда он откинул матрас, вспомнив, как в последний месяц службы нацарапал гвоздем на металлической раме кровати буквы «ДМБ». Ну конечно, койки поменяли, они уже новые. А вот тут? Он нагнулся к тумбочке — явно старой, еще с тех времен. Открыл ее. Вгляделся в дальнюю стенку. Точно!

На стенке тумбочке виднелась едва заметная, корявая, скачущая надпись:

«Я вернусь!»

Даты почти не видно — стерлась. Но буквы, вцарапанные шариковой ручкой в потемневшее дерево, можно разобрать.

Гаршин сел на кровать, которая сразу же заскрипела под ним. Да. Здесь он жил и спал два года. И защитного цвета обмундирование — брюки, ремень и воинский китель, лежащие на стуле — словно бы тоже принадлежали ему. Интересно, какой размер. Гаршин встал, и, подчиняясь какому-то новому, нахлынувшему на него пульсирующему биоритму, снял свою куртку, рубашку, джинсы. Разделся до трусов, после чего надел выцветший китель, брюки, застегнулся ремнем. Обмундирование сидело как влитое. О том, что на нем чужая одежда, Гаршин не думал, отвращение к людям давно уже улетучилось, стерлось. Сейчас его не покидало ощущение, что он словно бы влезает в самого себя, прежнего. И чудилось, что одежда незнакомого человека — будто его собственная.

А может, одежда людей всего мира — всегда одна, одного размера, и подходит всегда и всем? Но мы просто об этом не знаем…

Гаршин влез в стоявшие возле тумбочки солдатские сапоги — надо же: тоже оказался его, 45-й размер. Пожалуй, если на деревянной бирке, привязанной к сапогам, окажется еще и его фамилия — он точно не удивится. Но на бирке чернела сделанная фломастером надпись: «Ефрейтор Очеретный В.В.». Кто ты, невидимый ефрейтор Очеретный? Мой родственник, клон, один генотип?

Или я…

Что?

Неважно…

Стуча сапогами, Гаршин пошел по гулкому полутемному коридору. Миновав пустой пост дневального по роте и вход в умывальную комнату, он повернул направо и оказался в хозблоке, где стояли гладильные доски и висели зеркала. Алексей посмотрел на свое отражение.

Кто это?

Это же ты. Да, ты — из тех самых лет.

Только лицо старше, небритое…

Побриться, что ли?

В умывальной комнате лежал чей-то бритвенный набор, мыло, зеркальце, полотенце.

Не чувствуя ни капли отвращения, Алексей тщательно намылился, выбрил лицо, умылся. Даже почистил чужой зубной щеткой зубы. Грязи, может, на нем и не было, но ополоснуться холодной водой было приятно. Гаршин вытерся белым кафельным полотенцем и ощутил прилив веселой, ледяной радости.

«Мы», — сказал он вдруг неожиданно для самого себя, и повторил: «Мы!»

Гаршин стал чистить густым черным кремом сапоги, которые раньше недостаточно блестели, но теперь, словно бы заново рождались в каком-то ясном, торжественном сиянии.

Алексей вспомнил, как однажды, уже в конце срока службы, его однопризывник сержант Гудрин сказал с какой-то грустной усмешкой, когда они чистили вдвоем сапоги на улице перед входом в казарму:

«Знаешь, Гаря, а я бы тут остался навечно».

 «Где?» — не понял Гаршин.

«В казарме».

«Навечно? Шутишь?»

«Не-а, — блаженно щурясь на солнце, улыбнулся толстяк Гудрин, — А что? Хавчиком кормят, моют, поят, одежду дают, крыша над головой есть. И все бесплатно. Что еще душеньке надо?»

«Как что? — удивился Гаршин, — ну… все остальное…»

«Что?»

«Не знаю. Это же элементарно! Да ты сам все понимаешь, Гудря. Что за бред ты несешь? Прикалываешься?»

«Да не, Леха, не, — вкусно улыбнулся и кивнул сержант Гудрин, с полузакрытыми глазами натирая кремом левый сапог, — понимаешь, Леха, гражданка, — он кивнул в сторону ворот части, — ну, мир этот, не армейка который — это же какое-то недоразумение. Не замечал? Мучений много, напрягов. Куда-то бежать, чего-то достигать, чего-то хотеть. А тут — свобода»

«Ты дурак, Гудрин?»

«Ага, — кивнул Гудрин, — я счастливый дурак, Гаря. Вот Сократ бы меня понял. Ладно, пошли, построение скоро» — сержант аккуратно положил сапожную щетку на полку.

 

Щетка для чистки обуви выскользнула из рук Гаршина и глухо стукнулась о пол. Он стоял и смотрел на переливающиеся на солнце носки своих сапог. Пыли не будет — вспомнил он. Зачем тогда чистил?

Еда есть, вода течет, бензин подается, лампочки горят. Крыша над головой — хоть в каждом доме. И все бесплатно.

Казарма. Только на построение не гоняют и грязь не образуется.

Так что же, выходит, я тут — вместо Гудрина?

Даже убивать будет некого, если вдруг война.

Как это, некого, — усмехнулся кто-то внутри. — А тебя?

Внезапно ему стало как-то зябко и неуютно. Словно за окном зашло солнце. Но солнце не заходило. За окном стоял еще теплый октябрь. Бабье лето. А снаружи казармы, на плацу, маршировало невидимое и неслышимое чудовище. «Левой! Левой!» «Напра-а-а-во!» «Кру-у-у-гом!» Чудовище пока не замечает тебя, пока что оно слишком измучено муштровкой. Но скоро — заметит.

Что тогда?

Нужно куда-то срочно сбежать, вернуться, прибиться к себе прежнему, настоящему.

Но бежать, кроме как из части или возвращаться к койко-местам казармы, было некуда.

Стуча сапогами по гулкому коридору, Гаршин подошел к рядам коек и лег на свое место — пружины под ним жалобно заскрипели. Словно живой стонал кто-то. Закинув руки за голову, он лежал и смотрел в потолок. Лежал, покачиваясь, будто в лодке на спокойной воде, и вспоминал, вспоминал...

           

НЕОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ

Картинки вспыхивали как загорающиеся кусочки бумаги, скукоживались, сворачивались, догорали и гасли.

Он не успевал до конца их рассмотреть. Но одна рваная бумажка не догорела, замерла. 

Вот, он, Леха Гаршин, уже в казарме, салобон зеленый, «дух», только призванный. Сидит, еще не переодетый в х\б, перед зеркалом в хозблоке,   какой-то старослужащий стоит за его спиной и стрижет его машинкой. Посмеиваясь, солдат высоко выбривает оба виска Гаршина, оставляя петушиный хохолок на голове.

«Ну что, — гогочет парикмахер, — панком будешь?»

Гаршин понуро молчит.

Помедлив, солдат выстригает все.

Каким же уродливым становится череп, когда с него убирают волосы!

Люди, люди… Кто-то писал в какой-то книге, что другие — это ад. А если их нет, других? Если даже нет того липкого ада, что в армии; если пропал тюремный ад, военный, которых ты не знал — тогда что? Гаршин двигался безмолвным спутником по черному мертвому небу, лучами памяти освещая его.

Почему именно армия явилась ему сейчас?

Почему казарма со скоплением мужских потных тел? Почему в эту людскую кучу тебя втиснули в твоей памяти? Тебя — от людей сбежавшего!

Ну как. С чего-то ведь ты хотел начать разматывать клубок памяти.

Зачем?

Чтобы понять, за что тебя приговорили к такому сроку.

Что…

Вот с клубка тех, от кого ты сбежал, и начнем.

Не имеете права, гады.

Права? О чем ты.

Право, да! Это я право имею, да, я, человек, живой, свободный.

Свободный? Конечно — сейчас ты очутился в абсолютной свободе, как и мечтал. Чего ж ты еще хочешь?

Как… что? Я… я протестую… против нарушения моих прав.

Каких — прав?

Вы... вы не имели права без моего разрешения меня сюда помещать. Никакого! Я соглашался только на две недели, но не на тридцать восемь лет. Какие же вы сволочи — зачем вы изменили, сломали, испортили время!?

Время.                                                                                         

Время!

Ты думаешь, оно есть?

Что? Кто сказал это, кто? Кто со мной говорит? Черт, что я только что подумал, а?

Что ты умер.

Что?

Что ты…

Пожалуйста, не стирайте мои мысли, пожалуйста… Я очень прошу, не стирайте!

Никто не стирает, ты сам.

Как вы сказали?

 

Картинка на рваной обгоревшей бумажке дернулась, зашевелилась. Фильм начался. Вот он стоит со шваброй и тряпкой между рядами казарменных коек. Прямо напротив себя нынешнего, на койке лежащего. Это его первый наряд по роте, сослуживцы ушли завтракать. Скоро сюда явится и станет его подгонять сержант. Нужно, пока рота не вернется, тщательно выдраить пол между рядами коек и в коридоре. Для этого сержант прикажет ему сначала намылить жесткой щеткой весь пол, а затем выплеснуть в проход десять ведер воды и досуха вытереть все. На армейском сленге это называется «поиграть в хоккей». Так со всеми новобранцами поступают. Гаршин стоит, опираясь о швабру, наголо стриженный, худой, с острыми плечами, истерзанный мыслями о том, что ему придется многие месяцы находиться среди чужих лиц и душ.

«Как? Я, умный, свободный человек, у которого вся жизнь, вся вселенная впереди — думает он, — и вдруг здесь, в этой вонючей казарме? Со шваброй! За что? Почему? Почему родители взятку не дали, не отмазали, почему врачи не нашли у меня никаких болезней… Кто-то избавился от казармы, а я здесь. Здесь. Я. Я! Я-я-я-я-я-я!»

Вот именно так, истерично выкрикивать «Я», требовали сержанты и старослужащие «деды» от только что призванных парней, когда на утреннем построении назывались их имена:

— Рядовой Шумаков!

— Я!

— Рядовой Клепиков.

— Я!

— Рядовой Стороженко

— Я!

— Рядовой Гаршин

— Я.

— Гаршин, не понял? Ты что, гранату схавал? Или тебе пиво в бочару выписать? Гаршин!

— Я!

— Не слышу.

— Я!!

— Не слышу, рядовой Гаршин?!

— Я-я-я-я-я!!! — с визгом.

— От так, молодца. Рядовой Александров!

— Я-я-я-я-я-я-я-я!

— Рядовой Нигматуллин

— Я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я!

— Рядовоандовыкин

— Я-я-я-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-йа-йа-йа!!!

Будто режут свиней. И так каждый день.

«Необитаемый остров»

Что?

 

Необитаемый остров.

Ах, вот оно что… Оказывается, эта мысль не пропала, не сгорела. Именно так ты и думал тогда, Леха Гаршин, опираясь на швабру — помнишь? Ты подумал, что тебе страшно хочется вот прямо сейчас свалить из этой казармы куда подальше, а лучше на какой-нибудь необитаемый остров. И не видеть никого из этих рыл. Да. Именно тогда родилось твое отвращение к людям. А вовсе не в церкви, когда тебя причащали. Понял? Тогда. Это случилось вот на этом самом месте.

А еще…

Оглянувшись, не смотрит ли сержант, ты, рядовой Гаршин, отложил швабру, наклонился к тумбочке и выцарапал: «Я вернусь».

А потом…

Явилась другая бумажка, тлеющая по краям.

 

ВСПОМНИТЬ БУДУЩЕЕ

Их было трое.

Ефрейтор Алексей Гаршин, рядовой Серпуховской воинской части Витя Чертков и рядовой Саша Юриков из гарнизона города Чехова — все трое шли по асфальтированной дорожке в лесу неподалеку от казарм Таманской дивизии. Они учились на киномехаников, через две недели их учеба заканчивалась, после чего все должны были разъехаться по своим частям. Чертков был родом из Сибири, Юриков из Беларуси. Черткова только вчера выпустили из таманской гауптвахты, куда он попал за то, что не отдал честь армейскому патрулю.

Солдаты присели у края дороги перекурить. Чиркнув спичкой, затянувшись и выдохнув дым, Чертков продолжил свой рассказ:

— В общем, не заметил я патруль, пацаны. Засмотрелся в небо, гляжу, птицы на юг летят. Думаю, надо же, сколько живу, а в небо ни разу не смотрел.

— Да ладно, — удивился Гаршин, — Что, правда, ни разу не смотрел в небо?

— Ну, может и смотрел… — подумав, пожал плечами Чертков, — Но правда, пацаны, не помню. А вы что, помните?

Все трое, как по команде, подняли головы и посмотрели вверх. По светлой бирюзе неба плыли легкие, пушистые островки облаков. Птиц не было. Внезапно наступила такая тишина, что казалось, даже листья перестали шелестеть

— Тихий ангел пролетел, — нарушил тишину Юриков.

— Чего?

— Ангел. Бабка рассказывала, если люди говорят, а потом вдруг замолкают, и на какое-то время наступает такая тишина, значит, ангел мимо летит.

— Слушает, — задумчиво сказал Гаршин.

— Не знаю. Просто летит мимо. Как птица.

Они еще помолчали немного, докуривая.

— Что-то Маринку свою вспомнил, — вздохнул, выпуская дым, Чертков.

— На гражданке?

— Ага. Она у меня девочка.

— Что, девочкой и осталась? — спросил Юриков.

— Дурак ты, Юриков, — мотнул головой Чертков. — Там другое, пацаны. Любовь.

— А-а-а.... — протянул Юриков.

— Когда меня в армейку провожали, хотел я Маринку, значит, ну это…,

— Так ведь любовь? — ухмыльнулся Юриков.

— Слушай, помолчи, а? — поморщился Чертков, — Я напился и заснул, пьяный. А утром в военкомат и на поезд. А сейчас рад, пацаны. Теперь Маринка меня точно дождется.

— Не плачь девчонка, пройдут дожди… — со вздохом пропел Юриков.

— Слушай, Вить, — повернулся к нему Чертков, — Я ведь по чайнику могу. Задолбал уже.

— А что я такого сказал? — заулыбался Юриков. — Я, может, и не любил никого, сябры. Таких, как я, жалеть и просвещать надо. Вот у тебя, Лех, — кивнул он к Гаршину, — много баб было?

— Да ну.

— Расскажи, Леха. Интересно же.

— Ну… штук пять где-то, — пожал плечами Гаршин.

— Ох, прибедняешься, Леха! — многозначительно кивнул Юриков — Ты же позже нас всех в армию пошел, на филфаке курс отучился. На филфаке небось девчонок клевых — тьма, а?

У Гаршина потухла сигарета, он чиркнул зажигалкой.

— А у тебя, Вить? — повернулся Юриков к Черткову, — вместе с Маринкой твоей? То есть, пардон, девочки не считается…

— Слушай, отвали, а?

— А чего я такого спрашиваю, Вить? Я ж не про мальчиков. Или ты спец по мальчикам?

Чертков медленно повернул в его сторону голову.

— Юриков, — куснул изнутри щеку Чертков. — Учти. У меня после Губы настроение ни к черту, ты меня точно выведешь.

— Ладно, все-все, — улыбаясь, замахал руками Юриков. — Шучу, Витя. Слушай. Так, а чего на Губе-то было, расскажи.

— И правда, Вить. Что там, на Губе? — повернулся к Черткову Гаршин.

— Да херово там, пацаны. Ад, — Чертков поморщился, втянул воздух сквозь ноздри и махнул рукой.

— Чего? Ад?

— Ага. Думал, сдохну к утру.

— Там что, пытают? — хмыкнул Гаршин.

— Моя бабка говорила, что ад, — щелкнул пальцами Юриков, — это когда черти человека на костре жарят, а умереть не дают. Поджарят немножко, и отпустят, поджарят, и отпустят, а потом снова на сковородку. И так бесконечно.

— Ну ты дурик, Юриков. Как могут не давать умереть, если смерти в аду нет? — вяло усмехнулся Чертков.

— Как это нет? Ад на каком свете находится? — спросил Юриков, — На том? Или на этом?

— Ну… на том. И чего?

— А где он, тот свет, находится?

— Как где? Ну, там и находится.

— Где это — там? Что такое — «там»?

— Да чего ты гонишь, Юриков. Там, не там… Да там, где жизни нет, там он находится, свет твой тот. Понял?

— Ага, значит, после жизни? То есть, после жизни он находится? Да?

— Ох, ты задолбал. Ну хорошо, после жизни.

— Во-от, — торжественно поднял палец Юриков, — Тогда, получается, тот свет в смерти и есть. Видишь? А ты говорил: смерти в аду нет. Выходит, есть, Витя. Есть там смерть.

— Черт! — разозлился Чертков, — Да ведь если ты, блин, уже умер — то какая может быть смерть, когда ты мертвый?! Как можно, бляха муха, умереть два раза, можешь мне объяснить?

— Можно, Витенька, можно — криво улыбаясь, покосился куда-то в сторону Юриков, — Вот я, например, могу пять палок за ночь бросить. А некоторые не могут и вторую поставить.

Чертков покривился, тряхнул головой и повернулся к Гаршину. — Леха, есть еще сигареты?

Гаршин кивнул, протянул пачку.

— А слыхали, сябры, есть такая теория, — театрально понизив тон, заговорил Юриков, — что то, что после смерти происходит, это, типа, параллельный мир.

— Ага. Параибельный, — кивнул, дымя сигаретой, Чертков.

— Я в «Технике молодежи» прочитал, сябры. Там написано…что мир, он такой, как бы типа, пузырь. Ну, или земной шар, не важно. А вокруг летает куча других, тоже пузырей, планет, в общем. И, когда ты, например, умираешь, то ты, типа, и не умираешь вовсе, а переходишь в другой, параллельный мир. И в этом параллельном мире люди тоже живут, такие же, как мы. Но, как бы… немного измененные.

— Другой вариант жизни, — глядя в точку перед собой, сказал Гаршин.

— Точно, Леха. Другой вариант.

— Дебилянт, — сплюнул Чертков.

— Клеевая статья, — продолжил Юриков. — Какой-то пиндосский физик написал. Но самое интересное, сябры. Там было написано, что если эта теория верна, то в каждом челе, типа, у всех нас, заложена память о других мирах, в которых мы побывали. Ну, то есть, в которых раньше жили. И в которых еще будем жить. То есть можно вспомнить не только свое прошлое, но и будущее.

— Будущее? — спросил Гаршин.

— Ага.

— Как такое может быть?

— А так. Вот какой-нибудь рядовой солдат российской армии, например, Витька Чертков, возьмет и просунет свою голову в границу между двумя параллельными мирами. Случайно просунет, когда, например, туалет в наряде драил и в кабинку заглянул. Так вот, глянул Витя в открывшийся ему параллельный мир: а там он же, Чертков, на толчке сидит, только ему уже в том новом мире сороковник стукнул, и работает он в каком-то занюханном офисе менеджером, а его жена Маринка в это время на другом конце города ему, Черткову, своему муженьку, рожки наставляет.

Чертков кашлянул и стал приподниматься.

— Погоди, погоди, Вить… — Юриков с фыркающим смехом замахал руками, — А потом рядовой Чертков опа-на, обернулся и случайно влез в еще один, в третий параллельный мир — и увидел там себя уже столетнего, помирающего. Его в гроб кладут, и верная женушка Мариночка, которой тоже сто лет, ни разу ни с кем, кроме любимого муженька, за всю свою долгую жизнь не трахавшаяся, в последний путь его провожает. А потом, смахнув слезу, сама ложится и тоже умирает. Как в сказке, короче. Жили долго, счастливо, и умерли в один день.

Чертков поерзал, отвернулся и буркнул — непонятно было — то ли он усмехается, то ли раздражен.

— А выбирать миры, можно? — задумчиво спросил Гаршин.

— Выбирать?

— Ну да.

— Типа как в супермаркете водку или пиво?

— Типа того. Зашел в магазин миров. Выбрал нужный тебе, оплатил, влез, пожил. Потом купил следующий. Потом — еще один.

— А старый продал, как подержанную тачку?

— Ну да.

— Вот это было бы здорово, Лёх, — засмеялся Юриков, — Где бы каталог такой, с мирами и расценками найти, а? Круто. А с девчонками так вообще кайф. Знаешь заранее, кто она, хочет ли с тобой, какая жизнь с ней будет. Снял, переспал, пожил, свалил вовремя. Потом — следующую. Никаких сюрпризов, истерик, переживаний. И так бесконечно.

— А старость?

— Что — старость?

— Ну, старость же в этих мирах есть, или как?

— Какая старость, Леха? — смеясь, махнул рукой Юриков. — Там же вечная вечность. Чуть постарел — сразу хоп, нырнул назад в прошлое, и снова помолодел. И так бесконечно, туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно.       

— И смерти нет? — раздался голос Черткова. Он по-прежнему сидел, отвернувшись, и говорил, не поворачиваясь.

— Чего? — спросил Юриков.

— Смерть в твоем параибельном раю имеется? — Чертков повернул голову.

— Да какая смерть, Витька? — улыбчиво покривился Юриков, — Тебе же сказали: вечный кайф. Возраст от шестнадцати до сорока. Или до пятидесяти. Ну, можно и детство свое еще туда вставить. По желанию. Хотя я лично за юность и зрелость, когда секс уже есть.

— Смерть в магазине миров можно не покупать. — сказал Гаршин,

— Точно, кому она нужна, эта смерть? — кивнул Юриков.

— Ну, мало ли. Бывают же извращенцы….

Гаршин и Юриков засмеялись.

— Дураки вы. — глухо бросил Чертков.

— Ты у нас, Витя, понятно, самый умный, — Юриков подмигнул Гаршину.

— Я не умный, — поморщился Чертков. Щурясь, он смотрел куда-то в сторону. — Просто я не понимаю, пацаны.

— Чего, Витюша? Чего ты не понимаешь?

— Всего этого. Миров ваших параллельных. Что будущее можно увидеть или не увидеть, неважно… Не понимаю.

— Да почему же не понимаешь?

— Потому... — Чертков, оттопыривая и кривя губы, смотрел вниз и немного в сторону, туда, где росла у края дороги трава. — Миры, херы, будущее…И что? Ведь ответа же нет у вас — зачем они?

— Как зачем, Вить, — сказал Гаршин, — Разве это важно?

— Важно, — сказал Чертков и поднял глаза — в них мелькнуло что-то безумное — Важно — повысил он голос. — Потому что если не знаешь, зачем… то тогда… — Он привстал, протянул руку и резко, с силой сорвал травинку.

— Вот, смотрите, — с мрачной усмешкой сказал Чертков, показывая на ползущего по стеблю травы жучка, — видите? Живет он в каком-то параллельном, или еще каком там, мире, и бежит куда-то на своих лапках. Мы для него, наверное, больше динозавров и египетских пирамид. А может, он нас вообще не за живых существ, а за какие-то горы принимает. Но самое интересное, я могу в любой момент сделать вот так…

Чертков вдруг резко ударил ладонью по другой своей ладони, разнял руки — и показал на ладони едва заметное черно-красное пятнышко.

— Вот и весь ваш мирок, параллельный или квадратный, не важно. Я просто его прихлопнул, и все. Захотел — убил. Точка. И зачем вот этот жучок жил, зачем переходил в свои другие параллельные мирки, зачем будущее свое видел, а, если я его сейчас по своей ладони размазал? А? Скажите мне. Зачем?

— Да может, букашка, которую ты прихлопнул, сейчас в параллельном мире уже, — усмехнулся Гаршин. — Живая— невредимая.

— Ага, живая, невредимая. Ты сам-то в это веришь?

Юриков посмотрел на Черткова каким-то странным, даже немного сожалеющим взглядом.

— Экий ты… однако, Витюша, — задумчиво хмыкнул Юриков.

— Какой? Ну, какой? — зло кривя губы в улыбке, спросил Чертков.

— Не знаю… неожиданный.

— У-тю-тю... Ты думал, я не убийца, что ли?

— Чего-о?

— Того. Взял и убил. Напугал, да? — казалось, Чертков сейчас гулко расхохочется, или даже полезет драться.

— Ну, это же не убийство…— морщась, сказал Гаршин.

— А что? Какая разница, кого? Жучок, он же тоже живой.

— Чушь какую-то несешь, Витя.

— А ты — не чушь? А вы с Гаршиным — не чушь? Какие, на фиг, миры с будущим, прошлым, с передом, задом, если их в любую секунду прихлопнуть могут. Вот и все, вот и весь ваш смысл.

— А с чего ты взял — что могут прихлопнуть?

— Я же — прихлопнул.

— Ну, это же ты.

— А там, у вас, у вас там — кто? Если я смог — значит, там тоже можно. Вот и все.

— Нет… — покачал головой Гаршин, — Так просто не бывает… Причина должна быть.

— Какая?

— Чтобы прихлопнули, — ответил Гаршин и не очень уверенно добавил: — Или… не прихлопнули.

— Причина?

— Конечно. — кивнул Гаршин.

— Выходит, если бы этот муравей смог, например, мне объяснить, какая важная там вся эта его жизнь, в его, на фиг, параллельном, прямом, или как там, в треугольном, параллелепипедном мире — так я бы его тогда не убивал?

— Ну, типа того.

— Оп-па. А слушайте, пацаны… — Чертков вдруг резко встал, выпрямился, и повертел в обе стороны горящими, какими-то больными глазами. — А ведь так и есть, — сказал он будто самому себе. — Если бы муравей стал… таким как мы, чтобы мы поняли друг друга, и рассказал мне о себе… я бы его, неверное, и не убил, а?… По крайней мере, не сразу… Нет. Никогда. И никогда никто никого бы не убивал! Если бы все увидели друг друга, поговорили, объяснили… Тогда… вот это да, пацаны… какая бы жизнь настала! Может, даже и вечная. А? Как думаете?

— Вить, у тебя все нормально? — спросил Юриков и постучал пальцем себе по лбу.

— Все. А вот и они. Уже идут, — глухо выговорил Чертков, глядя куда-то вдаль.

— Кто, Витя? Кто идет?

— Они. Идут. За нами. Но мы им объясним. Объясним, пацаны? Они поймут, и не станут…

— Вить, ты съехал? Кто они? Кто — не станет?

— Черт, патруль, — вскочил Гаршин. Он кивнул в ту сторону, куда смотрел Чертков. Там, по дороге, к ним быстро приближались трое: офицер и двое солдат с повязками.

— Сябры, давайте в лес ломанемся, — заговорил, оглядываясь, Юриков.

— Точно — сказал Гаршин, — в лесу не догонят.

— Пацаны, — со странной улыбкой сказал Чертков, — зачем бежать? Мы объясним, нас поймут.

Пока они думали, что делать, патрульные уже подошли. Гаршин, Чертков и Юриков вытянулись, отдали честь.

Офицер — худощавый, подтянутый, щеголеватый лейтенант лет двадцати двух — коснулся пальцами фуражки и, щурясь, оглядел их.

— Ну что, товарищи солдаты, докладывайте. Как здесь очутились? Кто старший?

— Я. Ефрейтор Гаршин. — сделал шаг вперед Гаршин. — Товарищ старший лейтенант. Мы киномеханики. Прикомандированы для обучения на курсах киномехаников к Таманской дивизии, следуем по маршруту…

— Предъявите маршрутный лист и военные билеты.

Гаршин достал из бокового кармана и подал офицеру вместе со своим военным билетом сложенный вчетверо лист бумаги. Юриков и Чертков тоже протянули свои удостоверения.

Лейтенант мельком просмотрел документы, поднял глаза и бодро сказал:

— Нарушаем, значит.

— Никак нет.

— Никак да, товарищи военнослужащие. Ваш маршрут пролегает в пятидесяти метрах отсюда, во-он там. А вы отклонились.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите объяснить, — сказал Чертков.

— Попробуйте, рядовой, — насмешливо произнес лейтенант.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Чертков, — Маршрут у нас в самом деле здесь не проходит. Это правда. Но мы зашли на лес посмотреть, воздухом чистым подышать. Понимаете? На пять минут. Чуть в сторонку отошли.

— Понятно, — кивнул лейтенант, пряча документы себе в карман — «В сторонку», товарищи солдаты, в армии не бывает. И что значит, на лес посмотреть? Вы что, никогда леса не видели?

— Видели… Но, понимаете, мы…

— Вас в лес посылали?

— Нет, но…

— В казарме воздух грязный?

— Нет…

— В таком случае, причин отклоняться от маршрута не было. Пройдемте в комендатуру, там разберемся.

— Как в комендатуру? Опять? На «губу»… — медленно произнес Чертков.

— Ну, уж сразу и на «губу», — лейтенант вальяжно улыбнулся. — Это не мы решаем. Да и потом, товарищи солдаты. Как это, в армии служить, и на «губе» не побывать?

— Там же ад… — растерянно сказал Чертков.

— Ад, товарищ рядовой, есть нечто совсем другое, — слегка назидательно сказал лейтенант.

— Вы там были? — спросил Юриков.

— Где? — не понял лейтенант.

— В аду.

— Хм… Вопросики у вас, рядовой. Ну, я предположим, там не был. А вот мои товарищи горячие точки прошли. Они видели настоящий ад. Это не какая-то там детская гауптвахта.

— После смерти — тоже детская гауптвахта будет? — глухо спросил Чертков.

— Как? Вы о чем, товарищ рядовой?

— Ни о чем. — Чертков отвернулся.

— Тебя бы в эту точку, душара… — негромко сказал Юриков. Но лейтенант услышал.

— Что? — лейтенант вскинул брови, покраснел и тревожно оглянулся на своих подчиненных патрульных. — Вы как разговариваете со старшим по званию, рядовой? — с истеричной ноткой спросил лейтенант.

— Никак.

— Что?

— Никак не разговариваю, товарищ старший лейтенант.

—Та-ак… — лейтенант насупился, и с деланной пристальностью оглянул всех троих, — Пили?

— Никак нет, — сказал Гаршин.

— Ну, это мы еще поглядим, — кусая губы, кивнул лейтенант. — Дурь, небось, курили, а? Курили? Ну ничего, мы выясним. Сейчас мы все выясним. Разберемся. Так, бойцы, ну-ка, построились в колонну, и следуйте за мной. Шаго-ом марш!

 

А ДАВАЙ УМРЕМ

И они полетели. Медленно, постепенно разгоняясь, все быстрее и быстрее понеслись вниз. Внизу, в ультрамариновой темноте, показался шар, на поверхности которого мерцали и переливались огни. Шар приближался. Скорость нарастала, все вокруг стало светлее, теплее. Вскоре из брызг света они превратились в снежинки, а потом — в капли влаги. Одна капля, в которой находился он, отделилась от остальных и принялась искать место, куда можно спуститься. Внизу был уже виден берег, скалы, под которыми сверкало и пенилось на солнце море. В тени под низким платаном стоял автомобиль, рядом была разбита палатка. Спустившись еще ниже, он увидел сквозь палаточный тент двух людей — мужчину и женщину. Обоим, наверное, было не более двадцати пяти. Обнаженные, стройные, с растрепанными, выцветшими на солнце волосами, с кристаллами морской соли на загорелой коже. Они лежали, полуобнявшись, на надувном матрасе и разговаривали.

— Знаешь, когда мы любим друг друга — сказала женщина, прикрывая глаза и качая головой, — мне кажется, мы переселяемся на время в какой-то совершенно идеальный мир.

— Мне тоже, — произнес мужчина и тоже закрыл глаза.

— Может, нам уйти в него навсегда?

— А вдруг там…

— Что?

— Смерть.

Женщина тихо засмеялась, прижалась щекой к плечу мужчины, потом положила подбородок на его грудь и сказала:

— Знаешь, а мне и смерть сейчас кажется прекрасной.

— Мне тоже, — мужчина с улыбкой кивнул, открыл глаза и посмотрел вверх, сквозь потолок палатки — прямо в лицо тому, кто смотрел сейчас на него из невидимой влажной капли.

— Ты видишь?

— Да.

— Слышишь?

— Конечно.

— И ты меня любишь.

— Да, и ты меня тоже.

— И я тебя. Да. Да.

— Как хорошо говорить только «да» и никогда «нет».

— Это потому что мы сейчас на том самом острове.

— Том, где идеальный мир?

— Конечно.

— Любимая?

— Да, любимый?

— А давай умрем.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Давай.

— Только ненадолго.

— Конечно, ненадолго.

— На секундочку, а лучше на минуточку.

— Ну, давай чуть побольше, чем на минуточку…

— Давай, да…

 

Они оба тихо засмеялись, повернулись лицом друг и другу и бережно обняли друг друга. Их тела, подчиняясь планетарному циклу движения всех земных и космических тел, мягко соединились, слились и проникли друг в друга. Их души тоже прикоснулись друг к другу и обнялись. Жаркая влага рождения, жизни и смерти заструилась в сосудах их тел. И он, сидя в своей маленькой уютной капельке, похожей на прозрачный космический корабль, увидел в мужчине и женщине тихую и прозрачную, а вскоре уже и шумную, полноводную реку. Лишь только на секунду задумавшись, он зажмурил глаза и нырнул в бурлящий поток.

 

ПРОЗРАЧНАЯ ТЕМНОТА

Его разбудил шорох. Тихий, едва слышимый и сразу же исчезнувший — но шорох. Где-то внизу, под кроватью. Гаршин открыл глаза и привстал, пружины под ним тут же громко скрипнули — похоже, что этот скрип и спугнул шорох. Гаршин сел на кровати, помотал головой. Затекла и вспотела шея. Вокруг стояла прозрачная темнота, в коридоре светились лампы ночного освещения. Он что, включил их? Нет, лампы наверняка горели и раньше. Так значит, он проспал здесь, в этой солдатской форме, на своей бывшей койке… сколько часов? В окна казармы светила луна, и вообще, на улице было как-то удивительно светло. Словно белая ночь.

Гаршин посмотрел на свои наручные часы. Три часа ночи. Вот, значит, сколько он проспал. И этот…, нет, не сон, воспоминание о том, как тогда, на лесной дороге, их, троих юных и вальяжных солдат русской армии, арестовал военный патруль. Странное воспоминания, будто приправленное какими-то новыми подробностями, которых в то время быть не могло. Например, разве таким тоном говорил тот парень, как его…Чертков? А второй… Юриков. Хотя, Юриков действительно рассказывал что-то о параллельных мирах.

 И тут Гаршин явственно услышал под кроватью шорох. Так значит — не приснилось? Мурашки хлынули волной от груди до корней волос на голове. Он вскочил.

— Кто здесь? — прошептал он.

Шорох замер, притаился.

Медленно, очень медленно, Гаршин стал опускаться на колени, чтобы заглянуть под кровать. В правой руке он сжимал тяжелую деревянную линейку для выравнивания армейских одеял. В какой-то момент Гаршин неосторожно оперся на матрас — и кровать вновь громко заскрипела. В тот же миг что-то мелкое выскочило из-под кровати в коридор и исчезло.

Что это? Оно… живое?

Или ему почудилось, как тогда, в Мавзолее? Может, призрак? Хотя нет. Он же явственно слышал, как двигалось что-то живое. Живое — да!

Здесь, в мире, где нет жизни — и вдруг?

Не этого ли ты хотел?

Но… хотел ли?

 

Пытаясь успокоиться, Гаршин принялся ходить по коридору, включая везде по пути свет. Потом зачем-то зашел в канцелярию роты, посидел за столом, полистал ротный журнал. Вздрогнул, потому что увидел в списке роты свою фамилию: «Ефрейтор А. Гаршин». Через мгновенье понял, что ошибся: в журнале было написано «А. Ганшин». Буква, всего одна буква — и все меняется. В то же время его не покидало ощущение, что здесь, в покинутой людьми казарме, сохранилось что-то от него, реального. Живого. Казалось, еще немного — и в дверь канцелярии постучится человек, войдет и окажется его двойником, ефрейтором Лешкой Гаршиным, только двадцатилетним.

Нестерпимо захотелось хоть как-то сбросить напряжение. Выпить? Гаршин порылся в ящиках письменного стола, но обнаружил только початую пачку сигарет и пустую четверть литровую бутылку из-под коньяка. Выходя из канцелярии, Алексей вспомнил, где старослужащие во время его службы хранили выпивку.

Войдя в комнату хозблока, Гаршин сразу направился к массивному, далеко выступающему от окна, подоконнику. Пошарил под ним и нащупал пальцами вкрученные в лист фанеры шурупы. Нашел на полке с утюгами ножницы и быстро выкрутил все четыре шурупа. Внутри небольшой ниши, лежали две бутылки вина. Гаршин вытащил одну, посмотрел на этикетку: крымский портвейн. Откупорил, отхлебнул из горлышка. Забытый жгучий, терпко сладкий вкус. В груди и в желудке сразу разлилось блаженное тепло. Вот оно, вот — снова появилась спасительная пленка между ним и окружающим миром.

Гаршин решил, что, пожалуй, оставшийся портвейн лучше допить за ужином. С бутылкой в одной руке и с дымящейся сигаретой в другой, он спустился на нижний этаж казармы, где располагалась столовая. Там все оказалось так же, как и в годы его службы: столы на четверых, цветы на стенах, копия картины «Письмо с фронта». Гаршин прошел на кухню и в баке с водой нашел горку свежеочищенного картофеля. Нарезал лука, порезал на дольки картофель и поджарил все вместе на сковороде с подсолнечным маслом. Когда блюдо было готово, Гаршин принес сковородку в зал, сел за стол, налил в кружку вина, отрезал ломоть белого хлеба и наслаждением принялся есть.

Здесь же, в столовой, нашлась банка отличного молотого кофе. Гаршин сварил себе средней крепости кофе в железной кружке. Про шорохи живого существа он уже забыл. Попивая кофе и доканчивая остатки портвейна, Алексей удобно устроился на трех составленных стульях. Кофе с крымским портвейном — пробовали ли вы такое? Удивительное чувство единения и какого-то морского покоя.

Вновь всплыла в памяти белая ночь. Почему? Где? В Петербурге? И вдруг он почувствовал, как прохладная волна воспоминаний несет его туда, в те дни, когда они — три солдата, говорили о девушках, смерти, будущем и параллельных мирах.

 

ЕСЛИ СМОЧИТЬ ГУБКУ ВОДОЙ

— Детская гауптвахта, хе-хе… — обхватив колени, Чертков сидел на полу и чему-то глупо улыбался. Он явно был не в себе, что-то с ним происходило. Не разжимая губ, Чертков вдруг рассмеялся, хмыкая носом, и повторил:

— Представляете? Вот сейчас мы уже померли, и очутились в детской гауптвахте.

— Чертков, что ты несешь! Совсем крыша съехала? — Юриков, засунув руки в карманы, расхаживал по камере.

Гаршин молча сидел у дальней стены, на которой имелось единственное в камере зарешеченное железными прутьями окно с выбитым стеклом.

Камера была небольшая, с грубо оштукатуренными стенами и деревянным полом, без мебели, туалета и умывальника.

Вчера, после ареста, их продержали в комендатуре не более получаса. Минут десять они ждали коменданта, майора Шаевича. Когда, наконец, комендант появился — маленький, толстый, с огромной фуражкой на голове — сидящий за стойкой дежурный офицер тут же испуганно втянул голову в плечи. Занервничал и доставивший их старший лейтенант. Подскочив к Гаршину, Юрикову и Черткову, майор Шаевич сразу начал орать — в основном матом. В потоке матерных ругательств почти ничего нельзя было разобрать, слух Гаршина выхватывал лишь отдельные слова и фразы:

— Что? Кто? Киномеханики? Сгною! А? Не выйдете! Что? Под трибунал, трибунал!

Майор Шаевич так размахивал руками, что едва не задевал кулаками носы задержанных. Гаршин, будто в замедленной съемке, смотрел, как брызги из орущего рта майора Шаевича падают на стриженые головы солдат. Казалось, еще немного, и Шаевич выхватит из кобуры пистолет и всех перестреляет, даже лейтенанта из патруля. Через какое-то время старлей зачем-то попытался вставить несколько слов.

— Товарищ майор…Понимаете, мы просто отклонились от маршрута…

— Что? Кто? Куда? —Шаевич так резко развернулся к лейтенанту, что с его головы едва не слетела огромная фуражка.

— Киномеханики…

— А? Старлей, почему в таком виде?! — завизжал Шаевич, — Сапоги не чищены?! Пуговица болтается! — майор ухватился толстыми пальцами за пуговицу на груди кителя лейтенанта и одним рывком вырвал ее с мясом. — Что? Тоже в камеру захотел?

Лейтенант побледнел, покачнулся, и казалось, вот-вот упадет в обморок.

С Гаршина, Черткова и Юрикова сняли ремни, забрали все колющие, режущие предметы (авторучки, расчески, швейные иглы) и под конвоем вооруженного автоматом солдата вывели на улицу — гауптвахта оказалась через дорогу.

Когда за ними лязгнул замок, Чертков сразу же стал торопливо говорить, что это камера предварительного заключения, и главное теперь, чтобы им быстрее дали срок, потому что в камере предварительного заключения не кормят.

Но их продержали почти двое суток. Еды действительно не давали. Несколько раз выводили в туалет, в котором приказывали находиться не более пяти минут, в течении которых они должны были успеть не только оправиться, но и напиться из-под крана воды.

Впрочем, пить особо не хотелось. Да и есть тоже. Все из-за того, что к вечеру в камере оказалось ужасно холодно. Как раз в эти дни в Подмосковье ударили ночные заморозки. Спали они на дощатом, с дырками, полу, скрючившись и тесно прижавшись друг к другу. В первую ночь, едва заснув, Гаршин пробудился от холода. Из дыр в полу тянуло таким ледяным воздухом — что казалось, тело подбрасывает на этих струях. В разбитое окно тоже непрерывно вливался поток ледяного морозного воздуха. Гаршин принялся ходить по камере и делать импровизированную зарядку: размахивал руками, приседал, отжимался от пола. Но физические упражнения практически не согревали. Вскоре проснулись Чертков и Юриков. Юриков, глядя на Гаршина, тоже начал было делать зарядку, но почти сразу же бросил. Гаршин продолжал молча расхаживать по камере. Через какое-то время, несмотря на сильный холод, всех стало тянуть в сон. «Может, вот так и замерзает человек?» — подумал Гаршин. Но сил, чтобы бороться, да и просто паниковать — уже не оставалось. Все трое вновь улеглись на пол, скрючились на нем в позах эмбрионов, обхватив себя руками и поджав колени, прижались друг к другу и провалились каждый в свой сон.

Утром, в шесть утра, Гаршин проснулся оттого, что почувствовал вспышку сильной боли в боку. Вскрикнув, он открыл глаза и увидел высящегося над собой начальника караула: высокого худого лейтенанта в очках. Этот лейтенант был сильно похож на генерала Власова, лицо его было искажено от злобы. Он бил сапогами спящих солдат, стараясь попасть по почкам

— Подъема не слышали, суки? — сипло орал начкар, — Подъем! Живо! Встать! Строиться на поверку!

Шатаясь, они поднялись с пола и вышли из камеры в коридор, в котором уже стояла покачивающаяся шеренга обитателей Губы. Кто-то из солдат шепнул Гаршину, что по закону, в предвариловке обязаны держать не больше суток, что это нарушение….

— Вы все нарушили воинский устав, — сипло рычал, прохаживаясь вдоль строя, высокий лейтенант в очках, — главный и единственный закон вооруженных сил Российской Федерации. Поэтому сейчас будем учить устав, — лейтенант кивнул на висящие на стене плакаты с напечатанными положениями воинского устава. — Кто к вечеру не расскажет наизусть первые десять положений, тот просидит в камере предварительного заключения столько, сколько решит комендант гауптвахты майор Шаевич. Всем все ясно? Всем — ясно? — тонким фальцетом просипел он.

— Так точно… — могильно ответила шеренга.

— Приступить!

На вечерней поверке начальник караула с впалым лицом генерала Власова стал выборочно проверять знание устава. Никто ничего толком не выучил. Юриков оказался одним из немногих, кто почти без запинки и с минимальными ошибками пересказал первые три положения устава. Гаршина, Черткова и нескольких человек лейтенант почему-то не спросил, выругался и ушел.

Их снова закрыли в камере. От голода сводило желудок.

Чертков сел на пол, опустил голову между колен, и удивленно посмеивался сквозь нос:

— Хм, хм… детская гауптвахта…хм, ха, хе, хе…

Юриков нарезал круги по камере.

— А если, сябры, — резко остановился он, — про нас забыли? Ну, вообще, забыли? Мы же подохнем тут. Просекаете?

— Что ты предлагаешь? — спросил Гаршин.

— Да не знаю. Давайте хоть бунт устроим, что ли. Дверь выломаем, убежим.

— А потом?

— Да плевать, что потом, главное — убежать. Или потолок подожжем.

— Зачем потолок?

— Пока тушить будут, согреться успеем.

— Ну, а потом?

— Что ты заладил, потом? Рабы мы или люди?

— Рабы, — сказал Чертков и хихикнул.

— Слышь, — повернулся к нему Юриков. — Ты бы уже молчал, гаденыш. Это из-за тебя мы сюда попали. Говорил же, в лес надо бежать, а ты — объясним, объясним… Объяснил? Пидор вонючий. Пизды тебе дать, что ли?

            — Давай, — Чертков встал, ухмыльнулся и выпятил подбородок.

— Что давай, придурок?

— Бей, хе…

— Так я въебу…

— Ну, давай, хм, хм, хе…

Сжав кулаки, Юриков сделал шаг к Черткову.

Гаршин внезапно увидел перед собой вспыхнувшую картинку. Какой-то человек, в котором он не сразу узнал себя — стоит перед незнакомым парнем в черной эсэсовской форме. И этот, в черной эсэсовской форме, хохочет и булькает сквозь смех:    

 «Слышь, чувак, а ты что, слышишь, о чем я думаю?»

«Да...»

«И я тебя слышу. Ну давай, вмажь!» — эсэсовец вытянул вперед голову, задрав подбородок.

«Дурак, что ли. Зачем?»

«Не гаси в себе инстинкт, мямля. Ударь, ну?»

Человек в нацистской форме стоял перед ним, улыбаясь и щурясь в сияющем черном нимбе. К нимбу подлетела шипящая комета.

«Ну?» — крикнул черный.

«Получай» — заорал Гаршин, замахиваясь.

Юриков на выдохе резко всадил кулаком в щеку Черткова. Тот покачнулся, но устоял. И вдруг Чертков захохотал в полный голос.

— Это все, сябрик, на что ты способен? — выкрикнул Чертков.

— Убью, — глухо зарычал Юриков, разбежался и прыгнул на Черткова.

Несколько секунд Гаршин стоял и смотрел на катающихся по полу Юрикова и Черткова, который и в таком положении продолжал улыбаться. Гаршин еще не отошел от только что увиденной картинки с эсэсовцем, и плохо понимал, что происходит. Он только ясно чувствовал, что что-то сместилось в его сознании, смазалось, стерлось — так вытирает сухая губка надпись мелом на черной школьной доске: не до конца, уничтожая лишь часть изображения. «Вот если смочить губку водой, водой…» — мелькнула странная мысль.

Чертков тем временем захрипел: Юриков уже сидел на его груди и обеими руками сжимал его горло. Гаршин, наконец, вернулся в реальность. Тяжело, медленно, словно двигаясь под водой, он приблизился к Юрикову, обхватил его сзади и оторвал его руки из горла Черткова. При этом он слышал замедленный стук нескольких сердец и шум дыханий. Время убыстрилось, вспыхнуло. Силы рухнули. Раскинув руки, они лежали втроем на дырявом, холодном полу и тяжело дышали. Чертков уже без улыбки, но с каким-то детским удивлением смотрел вверх, словно увидел там звезды.

— Пацаны… — мечтательно говорил он, — пацаны… зачем же, пацаны…

Со стороны коридора послышался шорох. Голос из-за двери осторожно позвал:

— Слышь, парни?

Гаршин встал и, шатаясь, подошел к двери. С той стороны к зарешеченному окошку прильнуло лицо часового.

— Как вы тут? — спросил часовой.

— Да, нормально… — ответил Гаршин.

— Тебя как зовут?

— Леха.

— А меня Ваня. Слышь, Леха, хавчик вам не давали?

— Не-ет, — Гаршин покрутил головой.

— Держите, парни, — часовой вытащил из кармана несколько кусков черного хлеба, — из столовки унес.

К Гаршину подошли Юриков и Чертков. Оба еще тяжело дышали.

— Что… там?

— Хлеб…

— Кому?

— Нам…

— Нам?

Но просунуть куски хлеба сквозь маленькие ячейки решетки оказалось невозможно.

— Погодите, мужики… — часовой вытащил из ножен штык-нож, нарезал хлеб на тонкие ломтики и затем по одному просунул кусочки сквозь решетку. Солдаты принимали хлеб и быстро впихивали его в рот.

— Не жрите все сразу. Иначе скрутит, пацаны.

— Тебя как звать? — с набитым ртом спросил Юриков.

— Иван, — улыбнулся часовой, — нормалек все, парни, не пропадете. Я тоже тут сидел. Чай будете?

— Чай? А как…

— Не боись.

Часовой протянул сквозь решетку тонкий пластиковый шланг, второй конец которого был вставлен в носик чайника. Заключенные по очереди присасывались к трубке, первым пил Юриков, за ним Гаршин, потом Чертков.

— Теплый еще. С сахаром, — улыбался часовой, — Парни, вам сколько еще служить осталось?

— Полгода.

— Нормально. Ну, ничего мужики, сдюжите. А у меня приказ скоро, на дембель.

— Спасибо, Вань. Удачи тебе, и счастья.

— Прорвемся, пацаны!

 

На вечерней поверке в их камеру кто-то забросил три ватных бушлата. Когда они вернулись, часовой, проходя мимо, нагнулся к окошку и сказал:

— Это привет от летёхи, который вас к Шаевичу привел. Он в офицерском корпусе сидит. Сейчас сигарет принесу. Курить-то охота, небось?